Домой / Эзотерика / Отрывок из книги « СЕЛЕСТИНСКИЕ ПРОРОЧЕСТВА »

Отрывок из книги « СЕЛЕСТИНСКИЕ ПРОРОЧЕСТВА »

n9rzdAsGoxk 550x445 Отрывок из книги « СЕЛЕСТИНСКИЕ ПРОРОЧЕСТВА »

Джеймс Рэдфилд

Еще некоторое время я колебался, затем все-таки поднялся и направился в передний салон, где и обнаружил заинтересовавшего меня незнакомца. Кресло за ним пустовало. Я вернулся к себе и сообщил стюардессе, что хочу пересесть, потом перенес веши и устроился на новом месте. Спустя несколько минут я тронул этого человека за плечо.

— Простите, я слышал, что вы говорили про Манускрипт. Не тот ли, что найден в Перу?

Мой новый сосед удивился, затем насторожился.

— Да, тот самый, — неуверенно произнес он.

Я назвал себя и пояснил, что в Перу недавно побывала одна моя приятельница, от которой я и узнал о существовании Манускрипта. Его напряжение заметно спало, и он представился: Уэйн Добсон, асистент Нью-Йоркского университета, где преподает историю.

Во время нашего разговора я обратил внимание, что сидевший рядом со мной джентльмен раздраженно поглядывает на нас. Он сидел, откинувшись в кресле и пытался заснуть.

— Вы видели Манускрипт? — спросил я Добсона.

— Частями, — ответил он. — А вы?

— Нет, но приятельница рассказала мне о Первом откровении.

Сидевший рядом джентльмен раздраженно принял другую позу. Добсон взглянул в его сторону:

— Простите, сэр, я понимаю, что причиняю вам беспокойство. Вас не очень затруднит поменяться со мной местами?

— Не затруднит, — откликнулся тот. — А наоборот, очень устроит.

Мы все вышли в проход между рядами. Потом я проскользнул в кресло у иллюминатора, а Добсон сел рядом.

— Расскажите, что вы слышали о Первом откровении, — попросил он.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы собраться с мыслями.

— Я полагаю, Первое откровение — это осознание того непостижимого, что вносит перемены в нашу жизнь, ощущение того, что рядом действует нечто иное, неведомое.

Сказав это, я почувствовал, что сморозил глупость.

Добсон заметил мое смущение.

— И что же вы думаете об этом откровении? — спросил он.

— Не знаю.

— Не правда ли, что все это несколько выходит за рамки здравого смысла? Наверное, для вас было бы лучше забыть о Манускрипте и вернуться к размышлениям в практических сферах?

Я усмехнулся и утвердительно кивнул.

— Ну что ж, обычная история. Хотя время от времени нам и посилаються откровения о том, что в жизни происходит что-то еще, мы склонны по привычке относить подобные идеи к области непостижимого, а затем подвергать сомнению возможность вообще постигнуть сокровенное. Вот почему необходимо Второе откровение. Как только мы поймем, что существование неведомого оправдано всей историей, осознание этого приобретет большую значимость.

— А потом, — добавил я, — уже как историк соглашаешься с всеобщим преобразованием, которое предрекает Манускрипт?

— Да.

— Как историк?

— Да! Но необходимо выработать верный взгляд на историю. — Мой собеседник тяжело вздохнул. — Поверьте, это говорит вам человек, который много лет изучал и преподавал историю не так как должно! Я обычно уделял больше внимания техническим достижениям цивилизации и великим людям, двигателям прогресса.

— Что же плохого в таком подходе?

— В нем самом — ничего. Что действительно важно, так это рассматривать всю историю с общечеловеческой точки зрения, стараться понять, что чувствовали и о чем размышляли люди. Я долго не мог этого уяснить. История должна помогать нам получать знания о том, как раздвинуть рамки времени, в котором мы живем. История — это не просто развитие техники, это эволюция мысли. Постигая то, как жили предшествующие поколения, мы начинаем постигать истоки нашего мировоззрения и оценивать свой вклад на пути к дальнейшему прогрессу. Мы можем обозначить точку нашего, так сказать, вступления на долгий путь развития цивилизации и после этого начнем осознавать, куда движемся.

Помолчав, Добсон добавил:

— Воздействие Второго откровения состоит в том, что оно дает возможность взглянуть на историю именно с такой стороны, по крайней мере с точки зрения западной мысли. При этом предреченное в Манускрипте обретает более широкий смысл, отчего предсказания кажутся не только правдоподобными, но и неизбежными.

Я спросил Добсона, сколько откровений ему довелось прочесть, и он ответил, что лишь первые два. По его словам, он открыл их для себя, слетав ненадолго в Перу три недели назад, после того, как появились слухи о древней рукописи.

— Прибыв в Перу, — продолжал историк, — я встретился с двумя людьми, которые подтвердили существование Манускрипта, хотя, казалось, были смертельно напуганы и ничего не хотели рассказывать о нем. Они объяснили, что власти просто свихнулись и угрожают расправой всякому, у кого имеются списки или кто распространяет сведения о Манускрипте.

Добсон посерьезнел:

— От этого я занервничал. Однако чугь позже один из официантов в отеле, где я остановился, рассказал мне о своем знакомом священнике, который часто упоминал о Манускрипте. По словам официанта, этот священник пытается противостоять попыткам властей замолчать существование древней рукописи. Я не удержался и отправился туда, где он жил и, по всей вероятности, проводил большую часть своего времени.

Должно быть, на моем лице выразилось удивление, потому что Добсон спросил:

— В чем дело?

— Моя приятельница, — взволнованно ответил я, — та, что рассказала мне о Манускрипте, получила все свои сведения от какого-то священника. Однажды она беседовала с ним о Первом откровении, но он не назвал свого имени. Они собирались встретиться еще раз, но священник не пришел.

— Возможно, это был один и тот же человек, — решил Добсон. — Потому что мне тоже не удалось найти его. Дом был заперт и производил впечатление нежилого.

— Вы так и не видели его?

— Нет, но я решил осмотреть все вокруг. За домом стоял старый сарай. Он был открыт, и мне почему-то захотелось посмотреть, что находится внутри. Там я разгреб какой-то хлам и за плохо прибитой к стене доской обнаружил перевод Первого и Второго откровений.

Мой новый знакомый со значением взглянул на меня.

— Вот так просто и обнаружили их? — недоумевал я.

— Да.

— А сейчас они у вас с собой?

— Нет, — покачал головой Добсон. — Я решил основательно изучить их и оставил у одного из коллег.

— А не могли бы вы вкратце рассказать о Втором откровении? — попросил я.

Добсон долго медлил с ответом, а потом, улыбнувшись, утвердительно кивнул:

— Полагаю, для этого мы здесь и оказались. Со Вторым откровением, — начал он, — наше обычное понимание обретает более широкую историческую перспективу. Ведь по окончании девяностых годов завершится не только двадцатый век, но и тысячелетний период истории, закончится второе тысячелетие. До того как нам на Западе будет дано понять, где мы и что нас ждет впереди, необходимо уяснить, что же на самом деле происходило в течение нынешнего тысячелетия.

— О чем же именно говорится в Манускрипте? — не унимался я.

— В нем говорится, что на исходе второго тысячелетия, то есть сейчас, мы сумеем по-настоящему понять этот период истории: определить для себя то, что сформировалось и чем мы особенно были озабочены во второй половине этого тысячелетия, в так называемое новое время. До конца осознав роль происходящих сегодня стечений обстоятельств, мы как бы очнемся от этой вечной озабоченности.

— А что это за озабоченность? — не терпелось узнать мне.

Он озорно улыбнулся:

— Вы готовы пережить тысячу лет?

— Конечно, рассказывайте.

— Рассказать об этом мало. Вспомните, о чем я только что говорил. Чтобы понять историю, необходимо осознать, как развивалось наше мировоззрение, как оно создавалось людьми, жившими прежде нас. Понадобилось целое тысячелетие, чтобы выработать современный взгляд на сегодняшнее состояние дел. Поэтому, чтобы на самом деле уяснить себе наше нынешнее положение, вам придется вернуться в тысячный год и на себе испытать все тысячелетие так, словно, вы действительно прожили десять веков.

— Что для этого нужно делать?

— А я буду подсказывать.

Взглянув в иллюминатор на лежащую далеко внизу землю, я на какой-то миг заколебался. Время уже ощущалось по-другому.

— Попытаюсь, — в конце концов, решился я.

— Прекрасно, — отозвался Добсон. — Представьте, что вы живете в одно-тысячном году, в том времени, которое мы называем средневековьем.

Прежде всего вам необходимо уяснить, что бытие того времени определяют всемогущие представители христианской церкви. В силу своего положения они оказывают огромное влияние на умы людей. А мир, который служители церкви называют действительностью, является, прежде всего, миром духовным. Ими создается реальность, в которой их представление о промысле Божием по отношению к человечеству выдвигается на первый план.

— Нарисуйте себе такую картину, — продолжал он. — Ваш отец или крестьянин, или дворянин, и вы знаете, что всегда будете принадлежать к этому классу. Однако, независимо от вашей классовой принадлежности и рода занятий, вы понимаете, что общественное положение вторично по отношению к духовной стороне жизни, как ее определяют церковники.

Вы открываете для себя, что жизнь — это испытание в духе. По объяснениям служителей церкви. Господь поместил человечество в центре Вселенной, окруженной космосом, с единственной целью — выяснить, заслуживают люди спасения или нет. И в этом испытании вам надлежит сделать выбор между двумя противоборствующими силами — всемогуществом Господа и подстерегающими на каждом шагу дьявольскими искушениями.

— Но уясните себе, — продолжал Добсон, — что испытание это суджено не одному вам. По сути дела, вы сами не можете определить, праведны вы в своей жизни или грешны. Это компетенция служителей Церкви — им дано право толковать Писание и на каждом шагу говорить вам, поступаете ли вы, как предписано Господом, или вас водит за нос сатана. Если вы следуете указаним священнослужителей, то вас уверяют, что наградой вам будет жизнь после смерти. Но если вам не удастся держаться предписанного ими курса, тогда, что ж… на то есть отлучение от церкви и предание анафеме.

Добсон пристально посмотрел на меня:

— В Манускрипте говорится, что здесь важно уяснить себе следующее: все в мире средневековья определяется влиянием потусторонних сил. Жизненные явления — будь-то гроза, землетрясение, обильный урожай или смерть любимого человека — объясняются или волей Божией, или кознями дьявола. Не существует знаний о погодных условиях, тектонических процессах, растениеводстве или заболеваниях. Все это придет позже. А пока вы полностью уповаете на служителей Церкви; мир, который вы воспринимаете как нечто само собой разумеющееся, управляется исключительно средствами духовного воздействия. Он умолк и поднял на меня глаза:

— Вы следите за тем, что я говорю?

— Да, я вполне представил себе те времена.

— Ну а теперь представьте, что этот мир начинает рушиться.

— Как это?

— В четырнадцатом-пятнадцатом веках средневековые представления о мире — ваши представления — дают трещину. Сначала вы обращаете внимание на нарушения заведенных порядков самими церковниками: например, попрание ими обетов целомудрия или то, что часто священники смотрят сквозь пальцы на несоблюдение власть имущими евангельских заповедей.

Происходящее вызывает у вас тревогу: ведь служители Церкви почитают себя единственным связующим звеном между человеком и Богом. Не забывайте, что они являются единственными толкователями Писания, и только в их руках ваше спасение.

В результате разражается открытый бунт. Восставшие во главе с Мартином Лютером призывают к полному разрыву с христианством папского толка. Они заявляют, что церковники продажны, и требуют положить коней их владычеству над умами людей. Создаются новые церкви, основанные на том, что каждому должна быть предоставлена возможность самому иметь доступ к Писанию и толковать его по собственному усмотрению, без посредников.

В это трудно поверить, но вы видите, что бунтовщики добиваются успеха. Церковники начинают сдавать позиции. Веками эти люди объясняли окружающую действительность, а теперь у вас на глазах теряют доверие к себе. Вследствие этого оспаривается представление о мире в целом. Единство мнений об устройстве Вселенной и о предназначении рода человеческого, которое не подвергалось сомнению, терпит крах, и ваше положение, как и положение всех остальных носителей западноевропейской культуры, становится весьма шатким.

Ведь вы давно привыкли, что окружающую вас реальность объясняют другие, и с утратой этого руководства извне вы испытываете замешательство и потерянность. Вы задаетесь вопросом: если объяснение действительности и смысла человеческого существования служителями Церкви неверно, то что же тогда верно?

— Вам понятно, какое воздействие оказал этот крах на людей того времени? — снова заговорил Добсон после некоторой паузы.

— Полагаю, в какой-то мере это выбило их из колеи.

— Это еще мягко сказано, — подхватил историк. — Произошел полный переворот. Старые представления о мире на каждом шагу ставились под сомнение. По сути дела, к семнадцатому веку астрономы представили неопровержимые доказательства того, что Солнце и звезды отнюдь не ображаються вокруг Земли, как то утверждала Церковь. Стало ясно, что Земля — всего лиш небольшая планетка, которая движется по орбите вокруг одного из малых солнц, каких в этой галактике миллионы.

Он пригнулся ближе:

— Вот что важно. Человечество утратило занимаемое им место в центре сотворенной Богом Вселенной. Понимаете, какой это дало эффект? Сегодня, когда вы наблюдаете за изменениями погоды или ростом растений или когда на ваших глазах кто-то внезапно умирает, вы испытываете какое-то беспокойство и замешательство. Раньше же вы сказали бы, что это промысл Божий или что к этому приложил руку дьявол. Но с крушением средневекового мировоззрения нет более и этой уверенности. Все, что раньше считалось само собой разумеющимся, теперь требует нового объяснения, а особенно природа Бога и ваше с Ним общение.

— С осознанием всего этого, — продолжал пояснения историк, — начинается новое время. Крепнет дух демократии, растет недоверие к папской и королевской власти. Объяснения Вселенной, основанные на гипотезах или евангелической вере, уже не устраивают. Пусть даже в ущерб уверенности нам не хочется больше доверяться еще кому-то, кто, подобно церковникам, контролировал бы нашу жизнь. Живи вы в то время, вы бы приняли участие в создании нового заказа для науки.

— В создании чего?

Добсон рассмеялся:

— Окинув взглядом безграничные просторы Вселенной, вы, подобно мыслителям того времени, пришли бы к выводу, что необходимо выработать единое мнение о том, как исследовать наш новый мир. И этот способ исследования действительности вы назвали бы научным методом. Он заключается в проверке любой гипотезы об устройстве Вселенной; полученные же вами выводы выносятся на обсуждение всех людей, чтобы всем вместе решить, правы вы или нет.

— После этого, — продолжал объяснения Добсон, — вы подготовили бы исследователей, готовых отправиться в эту новую Вселенную во всеоружии научного метода, и поставили бы перед ними историческую задачу: «Исследуйте место сие, разузнайте устройство его и смысл жития нашего в нем».

Вы осознали: прежняя уверенность в том, что Вселенной правит Бог, а вместе с тем и представление о самом Боге утрачены. Однако вам кажется, что при помощи метода, которым вы обладаете и который основывается на всеобщем согласии, можно узнать природу всего, что вас окружает, в том числе познать Бога и истинное назначение рода человеческого. И вот вы высылаете этих исследователей, чтобы они узнали, в чем заключается истина, и поведали вам об этом.

Добсон замолчал и посмотрел на меня.

— В Манускрипте, — продолжал он после паузы, — отмечается, что незнание вызывает тревогу, от которой мы теперь избавляемся. Мы направили исследователей, чтобы, вернувшись, они объяснили смысл нашего существования. Однако Вселенная оказалась настолько сложной, что им не суждено было тут же вернуться обратно.

— А в чем заключается наша тревога?

— Вернитесь в те времена. После того как при помощи научного метода не удалось сформировать новое представление о Боге и предназначении человечества, отсутствие уверенности и смысла оказало глубокое воздействие на западную цивилизацию. Необходимо было предпринять что-то еще, чтобы получить ответ на наши вопросы. И тут мы пришли к решению, которое казалось весьма логичным. Мы посмотрели друг на друга и решили: «Ну что ж, раз наши исследователи еще не вернулись и не поведали о том, где мы поистине стоим в духе, почему бы нам пока не обустроиться в новом мире. У нас, несомненно, уже достаточно знаний, чтобы воспользоваться ими для своей собственной пользы, так почему бы пока не потрудиться и не повысить жизненный уровень, чтобы обезопасить себя от превратностей судьбы?»

Добсон усмехнулся:

— Вот этим мы и занялись. Четыре столетия назад! Взяв дела в свои руки, мы избавились от чувства неуверенности, сосредоточились на освоении Земли и использовании ее запасов для улучшения своего материального положения. И только теперь, на пороге следующего тысячелетия, мы в состоянии понять, что же произошло. Наша сосредоточенность на материальном со временем переросла в озабоченность. Мы полностью потеряли себя в созидании мирской, экономической безопасности взамен утраченной нами духовной. Вопрос о том, зачем мы живем, что за духовный процесс происходит здесь на самом деле, был мало-помалу отставлен в сторону и вовсе забыт. Добсон пристально посмотрел на меня, а потом проговорил:

— Борьба за существование, причем за существование с все большим комфортом, захватила нас настолько, что нам стало казаться, будто в этом, и заключен смысл жизни, и мы понемногу стали забывать о первоначально поставленном вопросе… Мы забыли, что до сих пор не знаем, зачем мы существуем.

Из иллюминатора был виден раскинувшийся далеко внизу город. Судя по маршруту полета, это был Орландо в штате Флорида. Насколько геометрически правильно расположение улиц и проспектов, насколько рассчитано и упорядочено все то, что построено человеческими руками! Я взглянул на Добсона, который сидел с закрытыми глазами и, казалось, спал. Он битый час рассказывал мне о Втором откровении, потом принесли обед, мы перекусили, и я поведал ему о Чарлин и о том, почему решил отправиться в Перу. После этого мне захотелось посмотреть на гряды облаков и поразмышлять над тем, что он рассказал.

— Ну, и что вы об этом думаете? — неожиданно спросил мой сосед, повернувшись ко мне с сонным видом. — Уяснили для себя Второе откровение?

— Не уверен.

— А нет такого ощущения, что вам стало более ясно будущее рода человеческого? — Кивком он показал на остальных пассажиров. — Видите, насколько все озабочены? Сегодня многому находится объяснение. Ведь у нас не так мало знакомых, настолько одержимых работой, что они страдают от этого болезнями и стрессами, но остановиться не могут? Им не остановиться потому, что в повседневной рутине есть возможность забыться, свести жизнь к одним практическим соображениям. Они так и поступают, чтобы не вспоминать о терзающих их сомнениях относительно того, зачем они живут.

— Второе откровение раздвигает временные рамки нашего понимания истории, — добавил он. — Оно позволяет сформировать такой взгляд на цивилизацию, который не был бы ограничен современными представлениями, а основывался бы на опыте всего тысячелетия. Из Второго откровения становится очевидной наша озабоченность, и это дает возможность стать выше ее. Вы только что испытали на себе расширение исторических горизонтов. Теперь понятие «сегодня» стало для вас шире. Глядя на людей, вы теперь сумеете ясно различить одержимость и невероятную озабоченность развитием экономики.

— Но что в этом плохого? — возразил я. — Это как раз то, что сделало западную цивилизацию великой. Добсон громко рассмеялся:

— Конечно, вы правы. Никто и не утверждает, что это плохо. По сути дела, в Манускрипте говорится, что эту озабоченность материальным необходимо пережить как стадию развития человечества. Однако мы потратили достаточно много времени на обустройство в этом мире. Пора прийти в себя от этой вечной обеспокоенности и вернуться к первоначальному вопросу. Чем обусловлена жизнь на этой планете? Зачем все-таки мы здесь?

Я долго смотрел на него, а потом спросил:

— Вы считаете, в остальных откровениях даются ответы на это?

Добсон склонил голову набок:

— Считаю, что нам стоит изучить эту рукопись. Я уповаю лишь на то, что никто не уничтожит оставшуюся часть Манускрипта до того, как нам удастся получить эти ответы.

— Неужели перуанские власти полагают, что могут безнаказанно уничтожить бесценный документ? — усомнился я.

— Они могут сделать это тайно, — ответил Добсон. — Официально Манускрипта вообще не существует.

— Мне кажется, на его защиту встанет все научное сообщество.

— Да, мы уже встали на его защиту.- Лицо историка приобрело самое решительное выражение. — Поэтому я и возвращаюсь в Перу. Я представляю самых выдающихся ученых, которые как один требуют предать оригинал Манускрипта гласности. Мною посланы письма главам соответствующих ведомств перуанского правительства, в которых сообщается о моем приезде и выражается надежда на сотрудничество.

— Понятно. Как они, интересно, отреагируют?

— Вероятно, будут все отрицать. Но, по крайней мере, это будет сделано официально.

Добсон отвернулся, погруженный в глубокие раздумья, а я снова прильнул к иллюминатору. Когда я вглядывался вниз, меня осенило: ведь для того чтобы суметь сделать самолет, на котором мы сейчас летим, потребовалось четыре столетия технического прогресса. Мы научились использовать добытые из Земли богатства. Сколько поколений людей, размышлял я, потребовалось для создания материалов и обретения знаний, с помощью которых этот самолет стал явью? А сколько людей потратили всю жизнь, сосредоточившись на каком-то одном незначительном вопросе, и занимались этим не поднимая головы, чтобы можно было сделать маленький шаг вперед?

Неожиданно мне показалось, что в это мгновение я в полной мере исполнился пониманием того исторического пространства, о котором мы говорили с Добсоном. Я отчетливо представил себе все тысячелетие, словно часть собственной жизни. Тысячу лет назад мы жили в мире, где были четко обозначены Бог и духовная природа человечества. А потом мы это утратили или, точнее, решили, что должно быть что-то еще. Для этого мы послали исследователей, которые должны были выяснить, как все обстоит на самом деле, и рассказать об этом. Но на это потребовалось слишком много времени, и тогда мы задались новой, более приземленной целью — обустроиться в этом мире, создать себе больше удобств.

И мы обустроились. Мы обнаружили, что можно плавить руды металлов и делать из них всевозможные приспособления. Мы открыли источники энергии — сначала пар, затем бензин, электричество и атом. Мы создали современное сельское хозяйство, наладили массовое производство, и теперь в нашем распоряжении огромные запасы материальных благ и обширная сеть их распределения.

Зов прогресса, желание каждого человека до выяснения истины обеспечить собственную безопасность и достигнуть поставленных перед собой целей — все это привело нас к благополучию. Мы решили создать для себя и своих детей условия для обустроенной и приятной жизни, и в результате нашей деятельности за каких-то четыреста лет было создано общество, которому доступны все жизненные блага. Проблема заключается в том, что итогом нашого целеустремленного и навязчивого желания покорить природу и создать для себя как можно больше удобств стало загрязнение естественных систем планеты и доведение их до крайнего истощения. Так дальше продолжаться не может.

Добсон был прав. После Второго откровения обретение нами нового понимания действительно казалось неизбежным. Мы близки к достижению цели, поставленной перед нашей цивилизацией. Мы осуществили коллективное решение и с завершением строительства благополучной жизни освободились от своих страхов, чтобы раскрыться для чего-то еще. Я почти воочию видел, как замедляет свой бег современность по мере того, как мы приближаемся к концу тысячелетия. Не отпускавшая нас в течение четырех веков цель достигнута. Мы создали средства материального обеспечения и теперь вроде бы готовы, — а на самом деле размышляем, стоит ли этим заниматься — разобраться в смысле своего существования.

Лица окружавших меня пассажиров были озабочены, но мне казалось, что я заметил проблески понимания. Интересно, обратили ли они внимание на странные стечения обстоятельств?

/Отрывок из книги « СЕЛЕСТИНСКИЕ ПРОРОЧЕСТВА »/

Посмотрите также

Как выглядит предательство на энергетическом уровне

Зачастую под предательством понимают нарушение верности кому-то или чему-то. Всегда проще назначить предателем другого человека. Но именно предательство своего Эго вызывает внутренний конфликт.

Оставить комментарий

Оставьте первый комментарий!

avatar
wpDiscuz